№ 49. Легенда Эренбурга

Сия история, мой дорогой друг, произошла давным-давно – на рубеже веков – где-то  рядом с городом Эренбург. Здесь, среди полей и лесов, на окраине стояла мельница, где мельник жил с двумя красавицами-дочерьми. Младшая была мила как день – косы длинные, золотые, а глаза яснее весеннего неба. Старшая же – черноока, статна и стройна, а  хитра как та лиса. Много юношей крутились вокруг девиц, но ни один не удостоился и взгляда, так как больше всего на свете сестры любили только друг друга и звезды. Часто ночью лежали они на зеленой колышущейся травке, и смотрели в ясное ночное небо:
– Смотри, а вон большой ковш!  – Говорила старшая.
– А вон там крест. – Вторила ей младшая. – Скажи, сестрица, а если заблудишься в лесу, то звезды выведут тебя в деревню?
– Конечно. Их только нужно видеть.
– Это здорово… а хочешь, я подарю тебе все-все звезды? И тогда ты никогда не потеряешься и всегда найдешь путь на нашу мельницу.
Тогда старшая сестра улыбалась, и гладила младшую по голове.
– Все звезды принадлежат Богу. Мы не можем красть их у Всевышнего.

Не нравилось мельнику, что дочери его все в девках ходят, да глупые разговоры о звездах заводят, сбегают по ночам, не слушаются. Все мечтал старик отдать их замуж, что б на мельнице новый хозяин встал, двор вел, скотинку имел.  Да только старшая своевольной выросла – все хотела наукой заниматься, астрологом стать. Да где ж это видано, что б женщина – ученым была?! Только уж если ведьма какая-то, но тех только костер и спасет. Махнул рукой мельник на старшую дочь – пропала девица, теперь отдушину искать только в младшей, да надеяться, что церковь старшую то доченьку не заберет.

Подходил день сбора подати. День и ночь трудились мельник с дочерьми, чтоб лорда своего – сэра Генриха привечать, богатый урожай ему подать, да верность ему свою показать. И покуда отец-старик зерно молол, девушки по хозяйству возились: стирали, убирали, да обед варили. Младшенькая как за метлу возьмется – так на весь двор ни пылинки, ни соринки; Старшая птицу кормила. Важно гусаки ходили, вольно им во дворе было – колесо мельницы медленно по воде речной крутилось, а река та в озеро, что в честь феи Ним прозвано, впадала. Широко то озеро было, а вода хрустально чиста – ни грязная корова, ни потный крестьянин не осквернили бы ее, не причинили бы вреда хозяйке озерной. Злился старый священник, святотатством считал сие предрассудки, а селяне слушали его, да все равно как деды и прадеды велели, делали.  И только мельникова старшая дочка гусей да уток на озеро водила, и сама в прохладной водице не брезговала искупаться. Знала, что никто не увидит ее, и не наругает. Так было до того дня.

Тихо было на озерном берегу. Мерно ветер развивал плакучие ивовые ветви. Весело плескались утки. Озерная галька приятно расползалась под голыми ступнями, а прохладная вода нежно принимала натруженное тело. И ничто бы не нарушило этого умиротворения, да только из чащи леса раздалось конское ржание. Услышала юная дева, как к озеру приближается всадник, да выскочила фурией из воды. Успела темновласая мельникова дочь только рубаху надеть, как из-за кустов показалась гнедая лошадиная голова, а следом за ней вылез и благородный сэр, что в жаркий летний день решил напоить коня своего. Встретились глаза благородного мужа да гордой селянки взглядом, да больше не смог отвести их мужчина, от прекрасного юного личика.
– Прошу прощенья госпожа, за столь дерзкое нарушение вашего покоя. – Рыцарь опустился на колени, склонив голову пред замершей в испуге девицей.
– Мой Лорд! Прошу! – Воскликнула она, и взгляд покорно к полу опустила. – Не гоже благородному господину склонять голову пред грязною крестьянкой.
– Крестьянкой? – Вскинулся Сэр Генрих. – Но вижу я пред собой принцессу! Красивую и гордую, как дикая та лань. Молю, женою станьте мне, ведь впредь я не забуду, ни ваших глаз, ни голоса, что как стрела, сразил меня в самое сердце!
– О, лорд, слова Ваши льстивы, но помыслы грязны. – Холодный тон звенел, отражаясь в горячем сердце рыцаря. – Не нужна ни я Вам, ни Вы мне. Прошу простить за обидные слова. На этом все… прошу, не провожайте меня.
– Вы разбиваете мне сердце… Но как рыцарь, давший Богу клятву, пойму я Вас, и принуждать не стану. Коль так решит судьба, то будем вместе мы однажды.

Прошло с тех пор немало дней.  

Хранилище до отвала было заполнено зерном и мукой, и только и ждало, когда сэр Генрих с его свитой заберут его в замок. Отец и дочери отлично поработали, но отдыхать им времени не было – столько еще надо было сделать.

Однако ночью, накануне дня сбора подати, случилось несчастье. Поздно, в час быка, услышали девицы страшный крик отца. Повыскакивали из постелей, накинули плащи, да выскочили на улицу. А там!… О ужас! Горят сарай и хата. Кинулся отец пожитки свои спасать, курочек да зерна вызволять, иначе не переживут зиму лютую он и дочери. Да только несчастье случилось – обрушились деревянные своды, огнем объятые, да исчез любимый отец в аду пылающем. Дикий страх поразил девиц, да только старшая мигом в руки себя взяла, а младшая на месте застыла, и с ужасом смотрела на исчезающую в огне мельницу.
– Очнись сестра! – Встряхнула старшая дочь за плечи девочку. – Очнись Ада! Беги в город со всех ног. Беги и не оглядывайся, а я постараюсь папочке помочь.
Послушалась девочка сестры, и рванула по дороге, роняя слезы на землю. А  старшая скинула подолы платья, намочила их в бочке с дождевой водой, да обмотала вокруг рта и запястий,  и без страха шагнула в огонь.
Прибежали селяне на крик о помощи, начали совместными усилиями мельницу тушить, а между мужчин и женщин, сбитая с толку, бегала златовласая девочка и искала родных. Но не было и следа ни сестры ее, ни старого отца. Испуганно забилась она в дальний угол, прижала к себе метлу, которая здесь же и стояла, и расплакалась горько.

Лишь под утро нашли девушку и мельника. Больной был мужчина, ожогов много, еле дышал. А на девице – лишь пара царапин. Испугались горожане, окрестили ведьмой, да сбежали с проклятого двора.

С того дня труднее жить стало. Больному отцу изо дня в день становилось хуже. Сторонился честной народ мельниковой семьи, а старый священник дурно поглядывал на черновласую девушку. И даже дань уплатить лорду семья не могла. Боялась старшая дочка, что трудные времена настали, и ночью тихо схватив плащ и коня, ускакала к замку сэра Генриха. Наутро обнаружили старик и девочка, как к их порогу дюжина солдат пришла, во главе с лордом их. Была там и старшая девушка – одетая как принцесса – во все шелка и золото. Сказал тогда сэр Генрих, что просит руки дочери мельника, а тот и не смел отказать. Только согласие свое дал, как младшая дочка к сестре подбежала, и крепко ее обняла.
– Сестрица… ты же вернешься, правда? – Сквозь слезы спросила девочка. Мягко погладив сестру по голове, и грустно улыбнувшись, старшая отвечала:
– Найди для меня самые яркие звезды, Ада. И тогда я точно вернусь.
Загорелась тогда малышка, и с жаром пообещала, что выполнит указ сестры.
Заговорил тогда будущий супруг.
– Освобождаю мельника я, и его семью от дани, на семь лет! – Великодушно провозгласил сэр Генрих. – А так же приставляю к нему своего лекаря, чтоб жил он долго и не знал беды, а чтоб не стояла мельница без дела, вот пара вам рабочих рук!

Уехала процессия, оставив несколько молодых мужчин. А девочка, оставшаяся одна, смотрела долго в след им, глотая слезы. А как карета с влюбленными исчезла за горизонтом, не теряя ни мгновения, побежала младшая дочь в комнату сестры, что на чердаке была. Открыла старый тот ларец, и вытащила целый ворох бумаги. И были то настоящие звездные карты, нарисованные умелой рукой сестры. Посмотрела на них девочка, и с грустью положила на место. Умела старшая сестра читать – научил ее однажды друг что вечно у церквушки крутился – да только знание это не успела сестрица передать. Быть может лишь частично. Вздохнула девочка горько, да поняла – быстро любимую сестру ей не вернуть. Взяла она стул да лучину, и начала учится.

Незаметно прошел год. Потом и два. Тихо-мирно было в замке. Спокойно жили Сэр Генрих, его молодая супруга и их дети – двое сыновей. Добр был супруг к жене, одаривал подарками, хоть был строг, а на свободу ее не покушался. Лишь на башню запрещал подыматься, да причины не называл. Но смурна была черноглазая красавица – все по дому, по сестре, да по звездам скучала. Боялась она за свою младшую, доходили до нее известия, что отец нашел те карты, что она рисовала, да спалил, что б дочь глупостями не занималась. Добр был их старик, да только не понимал, что более жизни любили дочери его свободу, ведь лучше ланью дикою прожить жизнь короткую, нежели птицей певчей да в золотой клетке. Продала девушка свою свободу, ради тех кого любила, да ни капли не жалела об этом… лишь скучала иногда. До слез скучала за свободой.

Как-то раз нарушила девушка запрет своего мужа, и взобралась на башню любопытства ради. Поднялась по лестнице крутой, в одну единственную комнату зашла – оказалось, что раньше башня принадлежала астрологу, настоящему. Был тут и странный прибор с линзами, для наблюдения за небом, и муляжи небесных светил, и карты. Дивилась девушка такому, все хотелось ей узнать, что-то да это за прибор, зачем и как он работает, да почему любимый муж не пускал ее сюда. Хотелось ей даже просить его отдать эту комнату ей, что б коротать года было не так скучно, да узнать, куда же делся прошлый астролог, да тут привлекло ее внимание зеркало, что выделялось из общего фона. Накрыто было белой простыней, большое – в человеческий рост, овальное и на ножках. Сдернула красавица простынь, да испуганно отпрянула – в черном-черном зеркале улыбалось ей отражение злой улыбкой. Видела она себя, как и полагается в зеркале, да только это была другая она – злая, высокомерная, гордая… ведьма. Черные глаза смотрели с превосходством, а алые губы шептали слова… слова, что в дрожь бросали, но так манили и заманивали в сети. Заворожено коснулась она черного стекла, а то поплыло, пошло смолянистыми волнами, повергая девушку во мрак. Очнулась от транса да сбежала с башни молодая рыцарская жена, и три дня ни с кем не говорила, такая тихая ходила. На четвертый вернулась в башню…

Часто стала пропадать супруга в башне, а сэр Генрих словно и не замечал. Любил  жену он всем сердцем, да не хотел признавать, что стала она жестокой, злой: что била слуг, стегала детей, капризничала на пустом месте. Но за ужином как-то раз сделал замечание, за то, что раз десятый просила дева заменить ей блюдо. Посмотрела тогда на него злобно жена, так что душа в пятки от ее черных глаз ушла, да стала покорной словно овечка, доброй и ласковой на всю ночь. А утром достопочтимого сэра Генриха нашли мертвым – остановилось сердце. Знали все – отравила его жена, теперь уже вдова, да только тем, кто осмеливался говорить об этом вслух – выжигали языки и отрубали руки.

Неладно стало в замке и на землях рыцарских. Чума и мор по земле котились, не родила пшеница, гибли звери. Не нравилось людям, как вдова рыцарская ими управляет, да только не могли ничего с этим сделать, лишь покорно головы склонить, да надеяться, что два наследника вскоре вырастут, да скинут матерь.

Испугался старый мельник за свою дочь, попросил помощника написать ей письмо от его имени, мол: “что ж ты дочка такое творишь?”. Не надеялся он на ответ, а он возьми да приди. Каялась старшая, что не справляется с возложенной на нее ответственностью, боялась загадочной хвори старшего сына, и просилась приехать, погостить, да убедить отца, что она все та же его дочь любимая. Не смел старик отказать, и уже через неделю процессия во главе с княжной приехала к мельнице.

Сразу старый мельник понял, что что-то не так с его кровинушкой. Не узнавал он больше дочь. А она и так его обхаживала, и сяк, и льстила, и помощь обещала. Да только видел он жестокий взгляд ее, да неприкрытый гнев. Отпустила тогда госпожа своих людей, а так же работников мельницы по домам, а сама с отцом осталась.

– А когда Ада домой вернется? – между делом спросила дочь отца.

– Да думаю к закату. – Тихо отвечал мельник. – Теперь она птицу на озеро водит, как и ты когда-то.

 – А… старая добрая Ним. – Кивнула девушка, когда отец отвернулся, да из подолов платья достала кинжал боевой, и всадила по рукоять в спину старика. Оглянулся в предсмертной агонии мужчина, но не увидел пред собою свою дочь, а только злого демона, безымянного трикстера, что скрылся под личиной юной девы.

Встала убийца из-за стола, вытерла клинок об одежду мертвеца, да кинула свечку в жир. Полыхнул огонь, объял дом, а сама девушка как не в чем небывало вышла, насвистывая веселую мелодию, и словно само пламя ее боялось и учтиво расступалось.

На улице уже загорались первые звезды, а солнце касалось земного края. Издали слышалось гоготание гусей – младшая мельникова дочь возвращалась домой. Вышла ей княжна на встречу, стала у моста, а с губ ее не сходила улыбка злая. Заметила младшая старшую сестру, да не чуя подвоха кинулась обнимать ее. Расспрашивала она приезжую наивно, не видя зла в ее глазах. Прощения просила, за то, что обещание не исполнила. А старшая молчала. А как заглянула младшая ей за спину, да увидела зарево пожара, то встрепенулась. Ощутила тогда сестра, как изменилась княжна, испуганно отпрянула, а та ей льстиво потянула, как скучала, как ждала что из плена ее любимая кровинушка вызволит. Отходила тогда от нее младшенькая все дальше, да думала, как ей сбежать, да отцу помочь, людей покликать. Но только не заметила, как о край моста оперлась. Тут ее сестра то и подловила. За ноги хвать! И в воду. А что б не всплыла, проткнула той живот кинжалом. Девочка закричала от боли и страха. Послышался страшный всплеск. Просила она сестру не оставлять ее, спасти… а та смотрела с мостика каменного, как красна кровь оскверняет воду, как несет ее течение речки к фейскому озеру, вместе с телом сестрицы младшей. Прошептала тогда ведьма молитву своему богу темному, страшному, что из зеркала с ней говорил, да исчезла в густом тумане, взявшемся неоткуда.

Испуганно проснулась Ада, лежа в траве зеленой. Щебетали птицы, стрекотали сверчки. Было ранее утро – роса еще не успела сойти. Тяжело отдышалась, проверила свои раны – ничего… Всего лишь сон? Вдохнула девочка сладкие ароматы трав, огляделась – она была на берегу озера, но в месте явно незнакомом. Неподалеку кто-то тихо пел. Нерешительно встала кроха, заглянула за густые ивовые ветви, и зачаровано замерла. На камне, что освещали солнечные лучи сидела дева, красоты неземной. Изящна была, как журавка, волосы струились серебристой рекой, а кожа сверкала как рыбьи чешуйки. Тиха и мелодична была песнь нимфы озерной, да только грустна отчего-то. Против воли расплакалась мельникова дочь, душою понимая, что сегодня оплакивают ее саму…
– Не плачь дитя. – Сказала фея, обращаясь напрямую к девочке. – Пусть жизнь земная твоя и закончилась, я тебя не отпущу. Я Ним – Озерная фея, и я возьму тебя в ученицы, дам новую цель и смысл жизни.
– Что случилось с моей сестрой? – Выходя на поляну, спросила девочка.
– Прости дитя… но твоей сестры больше нет. Злой дух поглотил ее душу. Древний дух… забытый дух… даже имя его не сохранилось в наше время.
– Ее уж больше не спасти никак?
– Увы, ее поглотил великий мрак. – Фея плакала, рассказывая девочке про ее семью. Согласилась тогда мельникова дочь стать ученицей Ним, в надежде, что однажды найдет способ излечить единственную сестру.

Шло время. Росла Адайн, что как ведьмой водной решила стать, взяла себе такое имя, менялась на глазах – стройнела, хорошела. И к двадцати годам мельникову дочь в ней было не узнать – волосы цвета бездны морской, глаза как воды озерные глубоки, а голос певуч и текуч.  А на арфе как играла! Хорошей ведьмой Адайн стала. А как любой ведьме полагалась ей метла да шляпа, и не простые, а волшебные, живые. Метла летать умела, да собственной волей обладала, а шляпа остроконечная, цветами украшенная, все знания хранила. Не бросила волшебница и звезды любимые – изучать их усерднее стала, да подолы платья своего ими украсила.

Много времени провела с Ним Ада. Много чудес разных научилась, повидала всякого, добро делала – людей, зверей спасала. Да только двери в мир живых закрыты навечно стали. А она скучала. По друзьям, по жизни, ведь теперь людей ей стоило сторониться. Аж однажды узнала она, что в городок Эренбург, рядом с которым она жила, приезжает местная княжна… ее родная сестра. Захотелось ей попробовать сестру расколдовать, попросила она благословение на это у Ним, а та с грустью ей секрет один рассказала… да отдала отравленное жало – каменный стилет с желобком – единственное оружие, что убивает тех, кому смерть не страшна. И наставила, что если Адайн хочет сестру спасти, то без жалости должна ей сердце этим клинком насквозь пробить.

Пошла тогда ведьма без страха в город, ждать свою сестру там. Странно на нее люди косились – не отрывали взгляда от синих волос да наряда причудливого, а она подбородок острый гордо вздернет, да глаза любопытным отведет, чтоб не косились.  Дивилась чаровница, как за годы городок разросся, как изменился, похорошел. Да только болен да грязен был родной Эренбург, что оскорбляло отчего-то до глубины души.

Шла Адайн до городской ратуши, где княжна со своим сыном какие-то дела решают. Не хотел пропускать ее стражник, да ведьма из широкого рукава медальон драгоценный на серебряной цепочке достала, да у глаз городского стража покачала. Не прошло и минуты, как уснул мужчина, а волшебница дальше пошла. Нашла она свою сестру в библиотеке. Не узнала ее женщина, хотя сама за столько лет почти не изменилась. Села тогда Ада в кресло, и завязался у них с княжной разговор. Долго они разговаривали ни о чем – о странах далеких, о переменах, о королях и о баронах… лишь в конце властительница спросила имя неожиданной собеседницы, а ведьма долго думала над ответом, и все-таки сказала:
– Адайн.
– Ада… значит. – Отвернулась княжна поставить книгу на полку, а в это время вытянула ведьма из своего бездонного рукава отравленное жало и занесла его над спиной женщины. Усмехнулась последняя, но не предприняла попыток спастись. Только слова слетели с уст:
– Я думала, ты принесешь мне звезды…
Дрогнула рука ведьмы, вонзился кинжал чуть выше сердца. Закричала от боли властительница, упала навзничь. Прибежали на ее крик солдаты и сын младший. Заколдовать хотела их Адайн, да почему-то не срывались магические слова с губ, а пальцы не складывались в руны. Схватили кудесницу, в кандалы сковали, да в подвал потащили, ждать приговора. А приговор был суров – за покушение на княжну, да за ворожбу и противие церкви – сжечь ведьму на костре!

Долго пытали бедную Адайн в темницах, по приказу злобной властительницы. А вели ее на костер освистанную, опозоренную. Кричал народ “Сжечь Ведьму”, а в душе волшебницы зрел гнев. Не понимала она, почему ее так ненавидел народ, ведь хотела она им только добра. Погода была ненастной – трижды разжигали костер из-за дождя.

С ненавистью смотрела ведьма на бесящийся народ, на спесивых церковников, на сидящих в карете сестру и безвольного ее сына. Вскинула тогда чародейка глаза к небесам, да закричала, да услышал ее проклятие каждый человек в городе, что не будет покоя земле сей, ни живым не мертвым, ни зверям и ни птицам, покуда люди слепы, покуда дьявола средь себя не искоренят, да будет проклят славный городишка Эренбург!

Лизал огонь голые пятки, да не оставлял ожогов на белой коже. Змеей сползла веревка с запястий, сменился белый балахон на узкое платье с ласточкиным хвостом, отросли обрезанные волосы, разлились водопадом по плечам. Из глаз ведьмы катились слезы. Возвела она руки к падающим каплям дождя, и на ладонь ей села синяя сойка, а где вода касалась кожи – становилась она горным хрусталем прозрачным. А снизу продолжал буять огонь, но более не обжигал он гладкую статую ведьмы, из глаз которой навек остались литься слезы, за наши грехи, за глупость человеческую…

Много лет прошло с тех пор – века! И легенда продолжает жить в человеческих сердцах. Уж не вспомнить ни имен, ни дат. И не понять: правда ль все было именно так… да только знаю, что статуя ведьмы и по сей день там, и из глаз ее текут слезы прямо в фонтан. Может, однажды, история найдет свой конец, и невинная душа освободит ее из плена наконец. И озлобленная на мир чародейка поймет, что не так уж и страшен мир вокруг нее. И что надежда все еще живет, и старая Ним все еще ждет. А что же сестра? Она все еще жива… но и ей светит яркая звезда. Однажды история конец свой обретет… и все станет на свои места.