№47 “Крихітка Шериф”

Крошка Шериф

Несколько минут назад здесь было весело и много шума. А сейчас разбиты стекла, разлит по полу темный бурбон и много шерсти. Трясется от страха продавец, потому что парню напротив очень плохо. Или напротив, очень хорошо.

Он и сам не может разобраться в себе и в том, что сейчас чувствует или хочет чувствовать.
Лишь вдыхает отголоски ночного прозрачного запаха с новой силой, выдыхая через нос, в потолок, с урчанием исполинского зверя. Он разворачивает чупа-чупс с ближайшей полки и смотрит на экран разбитого телефона, разобравшись с невнятным шепотом из-за кассы.

– Через 4 минуты они будут здесь, – довольно тянет осипший бас, пробирая до костей бедного парня, который спрятался за кассой, дрожащей рукой еле набрав номер полиции.

Феликс сидит на полу, совсем не боясь испортить светлые джинсы. Теребит кончик своего бурого хвоста, улыбаясь глупо и вытаскивая маленький осколок из ладони, только потому, что тот неприятно врезался в палочку от яблочной конфетки.
Что-то еще шепчет, неразборчиво, смысл сказанного остается где-то на пухлых губах, не доставая даже до обманчиво привлекательных веснушек, смеется потом, рычит миленько, словно безумный и от этого становится страшно.

– Никому не двигаться! – ровный голос прерывает идиллию парня-гибрида и тот, недовольно вскидывая помутневший взгляд, пытается нашарить знакомую и такую полюбившуюся фигуру, но в итоге натыкается лишь на дуло пистолета в лоб.

– Снова ты, – выдыхает раздраженно Ыну, пытаясь вырвать свое оружие из чужих цепких лап.

– Снова ты, – перекривлял Феликс парня, обиженно надувая губы, забавно складывая их в трубочку, заставляя сминаться в множество маленьких складочек.

– Быстро подорвался, мусор, – безразлично твердо говорит он, пиная парня, не заботясь о его светлых штанах.

– А где Крошка шериф? – спрашивает он, когда метал наручников привычно сковывает верхние конечности за спиной, уже не натирая и не позволяя ничего, кроме как басить через плечо надоедливому шерифу с тонкими чертами лица и ровным, плоским голосом, который неприятно сжимает плечи и толкает в машину.

– А Крошка шериф ждет тебя в отделении, – холодно отвечает Ыну.

– А почему? – вдруг интересуется блондин, вздергивая ушами.

– Потому что, – полицейский задумался, но потом встряхнул головой.

Задержанный сидит на заднем сидении, как и положено, досасывает чупа-чупс, хотя это не очень удобно без помощи рук. Глаза бегают по утреннему Техасу, путаясь в собственных ресницах, как солнце путается в пальмовых ветвях. Расширенные зрачки не позволяют концентрироваться на чем-то конкретном, даже на своем сознании – оно такое же мутное, как отражение красок стенающего рассвета в запотевшем стекле. Утро измученное, как и шериф на первом сидении. У него синие отголоски под глазами, а звезды еще не снялись с неба. У Ыну уже уши вянут от бесконечного трепа Прокуренного малыша.
***
Утро, по сути, не может быть добрым, когда тебя вызывают «слишком срочно», что даже кофе, вместо привычного какао, и несколько пончиков ждут Рави на столе в полутемной каморке участка, а не дома в теплой постели.

– Принимай, Крошка шериф, – шипит брюнет, затягивая в камеру временного содержания гибрида, который либо без сознания, либо просто спит. Бросает на кушетку безжизненное тело, запирая карцер, и выходит под гневный взгляд шоколадных, словно поливка на сливочном пончике, глаз.

– Сколько раз я тебе говорила так не называть меня? – возмущению девушки нет пределов, и она уже готова снять ботинок со своей ноги, чтобы дать коллеге по лицу, но, завидев знакомую личность в виде Прокуренного малыша, сразу немного усмиряет свой пыл.

– Как обычно, сваливаешь? – спрашивает русоволосая, с интересом рассматривая мышцы на спине парня, который, совсем не стесняясь, переодевается прямо у нее на глазах, лишь повернувшись спиной. Он, не удосужившись даже застегнуть рубашку, подходит к Рави, склоняясь ближе к лицу.

-Все для тебя, Крошка шериф, – шепчет он в непозволительной близости от лица девушки.

– Вали уже, – шутливо пинает она полицейского.
***
Рави не любила оставаться одна на весь участок. Особенно если в карцере, ровно напротив её рабочего стола, лежит без памяти её Прокуренный малыш.

Ли Феликс получил такое прозвище еще давно, когда впервые в четырнадцать лет попал сюда с мелким хулиганством и никотиновым отравлением. Тогда Рави сильно удивилась, ведь до этого знала парня. Он был одним из самых послушных гибридов из общежития, где обитали такие существа, которое было неподалеку от ее дома.

Но так уже который год подряд. Он хулиганит по мелочи, крадет бурбон и яблочные чупа-чупсы. Его неплохо бы посадить по-человечески, но, по сути, не за что, поэтому он все время сидит по двадцать суток в карцере.
А Феликса всегда забавляла реакция полицейских на его миловидную внешность,  пушистые уши и бурый хвост, и низкий, грубый голос – последствия некачественной мутации. Особенно его, Крошку шерифа, которую буквально тыркает от каждого звука, произнесенного этими на вид мягкими и сладкими губами.
***
– Крошка шериф, – тянет сипло Прокуренный малыш, разлепляя тяжелые веки, но удовлетворенно до кончиков пальцев и ушей. Хвост тяжело хрустит и бьет по краю лавочки, на которой он уместился.
Голову словно пронзило сотнями длинных иголок, и она разбилась, как стекло вчерашнего киоска – с громким шумом и на мелкие-мелкие кусочки.
Рави смотрит на замученного парня никак, а голова последнего, как бы в обратной съемке, собирается обратно в одно целое от одного только взгляда.

Феликсу хорошо и ужасно плохо одновременно. Ему хочется блевать, но в то же время он не может так себя опозорить перед Крошкой шерифом.
Ну и что, что он так делал уже сотню раз. В этот все точно будет не так.

– Крошка шериф, – снова на выдохе басит блондин, фокусируя взгляд на синей рубашке и значке, который переливается в тусклом свете, словно последнее, за что в этом прогнившем мире смог ухватиться Ли.
Он лежит вверх лицом, для создания зрительного контакта ему нужно задрать голову, до громкого хруста позвонков, отчего Рави морщится и снова утыкается носом в книгу, будто сейчас не думает о том, что ей снова не повезло быть вместе именно с этим заключенным.
Хотя на самом деле она рада, что может сутками наблюдать за этим “больно красивым, как для обкурыша”, слушать этот великолепный низкий голос и следить за тем, как зрачки из тонких полосок обрамляют медленно всю радужку. Но если кто спросит, она ни за что в этом не признается.

– Ты скучала по мне? – улыбается Феликс, видя, как замялась Рави, старательно пытаясь вчитаться в строки. Но все равно смотрит между ними. – А я вот скучал, – хрипит он, переворачивается на живот, и его организм снова не выдерживает.
***
Когда на следующий день ему становится легче, он в сотый раз рассказывает о том, какие красивые рассветы, когда ты пьян, и о том, что любит яблочные чупа-чупсы и смотреть на то, как девушка красит губы после того, как поест пончики, думая, что Феликс спит.
Девушка заливается румянцем, не зная от чего – от таких ужасных фактов о себе или от уже четвертого часа беспрерывного ужаса для ушей, в виде голоса Ли, и милых веснушек, которые сейчас так отчетливо светятся солнечными поцелуями в тусклом свете карцера.
***
Следующие несколько дней Рави проводит дома, даже не выходя на улицу, а Прокуренный малыш выносит мозг дежурным полицейским.

Это словно зависимость. Феликс ведь мог быть и другим, совершенным, где-то на уровне среднестатистического отброса человечества, но ему нравится его Крошка шериф. Нравится, когда та вспыхивает, рвет и мечет, что бы он её так не называл. Нравится, когда гладит по голове в приступе нежности и чешет за ушами до слюней и высунутого языка, нравится, как ни странно, смотреть на их случайные споры с Ыну, нравится, когда дуло револьвера холодное, а дрожащая рука теплая, нравится занюхивать дешевое украденное пойло цветом волос его Крошки шерифа.
Нравится знать о том, что ей тоже нравится.

***

Вечер спадает на штат как-то резко и совсем неожиданно. Сон еще не успел догнать его, хватается за первые звезды, тянется по воображаемым ниточкам, медленно и мягко. Несмотря на то, что пейзаж за окном поменялся с прозрачно-голубого на глубокий синий, внутри все еще тусклый застрявший между временем свет. Он падает на окрашенные в темный блонд волосы, те переливаются, создавая прелестный микс из белых бликов, отросших корней и такого же цвета трепещущих ушей. Пряди путаются между обтёртых прутьев решетки, на них останутся кусочки краски. До следующего раза.

***
Дверь с привычным скрипом открывается, впуская невысокую особу внутрь. Она подсвечивает из-за нескольких фонарей снаружи, создавая какую-то богему в глазах парня. Он растягивает губы в улыбке, она слегка безумная, но от того не менее теплая. Теплее, чем тусклый свет и то, что чувствует Рави, когда входит в помещение.

– Крошка шериф, – басит тихо, с хрипотцой, Феликс, лицом в пол оборота.

– Скучал? – улыбается мягко, подходя к камере, проводя по жесткой шерстке ушей.

– Когда я тебя не вижу, моя скука увеличивается в квадратной прогрессии, – прикрывает глаза Прокуренный малыш, ластясь под руку, и из груди вырывается скулящий звук.

– Ты мне еще тут Теорию струн выдай, – улыбается, зевая, Рави и присаживается за стол.

Феликс смотрит через плечо, блики в ресницах не дают различить правильный силуэт, и он прикрывает глаза. Вздыхает так, будто в этом глотке воздуха было все, что он потерял.
Медленно голова делает оборот на сто восемьдесят градусов, желтые блики в глазах оставляют колючие тени на плавных чертах профиля, словно показывают, насколько прогнившая душа в этом не невинном теле.
Рави, отвлекаясь от свежей, только что купленной книги, следит за чужой тоской.
В разбитом наполовину зеркале она видит отражение глаз, они словно не такие. Зрачки расширены, но не от наркотика, в них плескается что-то неизвестное для девушки, но такое, что хочется…
***
Сон мягкой лапой ласково гладит девушку по растрёпанным волосам, урчит в неприкрытую шею, дышит спокойным дыханием, ловя его из приоткрытых губ.
Феликс очень хочет оказаться на его месте, но лишь старается не шуметь. Он ковыряет незамысловатый замок шпилькой девушки, и слышится тихий щелчок.
Шаги вовсе невесомые, что бы не спугнуть трогательный сон с русых волос.

Невесомое касание губ. Кожа сладкая, словно мед, слаже любой эйфории по венам или любого многозначительного взгляда. Отпечаток остается сильнее, потому что Прокуренному малышу хочется больше его Крошки шерифа. Больше спонтанных улыбок и дрожи в ласковом голосе.
Ночь в Техасе тихая и неприступная. Она ограждает себя созвездиями и безумной тишиной. Она тише любого ветра среди шерсти диких зверей, которые склоняют свою спину только перед такими, как Ли. Такие, как он, живут такими вот ночами, теплым дыханием расплывчатого рассвета и острыми осколками памяти. А еще образом какой-то Крошки шерифа, которая готова разнести весь участок, потому что её Прокуренный малыш снова сбежал.

***

Каждого случайного правонарушителя Рави ждала, как последнего. Все время выглядывала, в надежде на то, что там появится снова ее Прокуренный малыш, улыбнется криво, и его пьяное и сиплое «Хей, скучала, Крошка шериф?». Но каждый раз лишь сталкивается с раздражённым до нельзя Ыну и множеством словно поехавших мелких преступников, которые послушно отсидят несколько суток за то, что разбили витрину или украли бутылку чего покрепче.

В третьем часу ночи, когда даже сверчки во всех щелях благополучно замолкают, в пустом от посторонних мыслей участке раздается звонок на патрульный телефон. Он будит только девушку, которая только-только прикимарила, утыкаясь носом между страниц. Они испачканы сотнями букв, граммами чернил, как и каждая встреча с Феликсом заполняла собой скучную и однообразную жизнь Рави. Сладкий запах заполнял легкие чужой историей, которая никогда не повторится в чьей-либо жизни, а особенно в той, которая заполнена такими вот историями.

– Уф, скучала, Крошка шериф? – басит голос по ту сторону телефона, да так, что терпкий сон улетучивается из разума, а книга в несколько секунд оказывается на полу.

Кареглазая не может и слова ответить. Она рада. Рада до дрожащих пальцев и судорожной улыбки, что ее Прокуренный малыш не скончался где-нибудь в темной подворотне от передоза или голода. Просто рада.
Из радужных в своем обрамлении мыслей вырывает глубокий смех. Он пьяный, но от того не менее приятный.

– Слушай, Крошка шериф, – этого не надо видеть. Рави слышит, как тот улыбается.

– Приходи через несколько часов, я буду тебя ждать, – молчит, сглатывает что-то.

– Крошка шериф, я так хочу тебе показать этот рассвет…- говорит томно он, а потом смеется. Девушка вспыхивает, но ничего снова не может ответить. Ноги словно приросли к полу, а рука, которая сжимала трубку телефона, стала тяжелой. Внутри была просто буря чувств, и совсем непонятно, какое доминирует ситуацией и позволяет утопать в низком смехе.
И гудки. Они вторят громкому в застоявшейся тишине биению сердца. Ведь оно хочет.
Рави, так и не сомкнув глаз, с утра тихо уходит, закрывая дверь участка, выходя из тусклого света в яркую ночь. Утро лениво борется с темными звездами, пытаясь вытолкнуть розовые полосы рассвета, перед тем, как его опередит красное в своем свете солнце.
Она подходит к назначенному месту, оборачивается, видит задумчивый в своей нетрезвости профиль и конфетку за щекой.

– Крошка шериф! – словно почуяв чужое присутствие, парень подбегает к Рави, обнимая. Точнее он просто виснет на ее шее, обжигая градусом дыхания кожу, и бьет тяжелым хвостом по бедру, которое покрывается мурашками. Девушка морщит нос, потому что от Феликса несет перегаром.

– Пошли скорее, рассвет уже совсем скоро, – он берет за руку Рави и тащит по пожарной лестнице на крышу. Его ладонь горячая, она обхватывает плотно и сильно.

Многоэтажка пугает своим одиночеством среди домов максимум в четыре этажа. Она возвышалась над ними, словно пытаясь закрыть от всех трепет восходящего солнца, когда его красный бочок игриво показывается из-за невысоких деревьев. Как бы присваивает себе теплые оттенки теней на холодных стенах, сумев поделиться ими только с двумя, которые не спят в столь ранние часы, чтобы поприветствовать начинающийся день первыми, пока его не встретили их заботы и рутина. Феликс снова присаживается на голый бетон своими вечно грязными белыми джинсами, любезно подстелив девушке свою кожанку, оставшись в одной футболке с дурацким принтом. Он раскусывает конфету пополам с характерным звуком и достает изо рта половинку, которая осталась на палочке. Демонстративно медленно, на что девушка смотрит с презрением и тонет в глухом смехе, пытаясь запомнить, насколько прекрасен ее Прокуренный малыш в такие моменты. В моменты, когда ей не мешает решетка или тяжесть обязанностей.
Увлечена этим, она не заметила, как к пухлым губам Феликса подобрался первый бледный свет. Он озарял чужое лицо рассеянными каплями первых лучей, скользя вязким золотом по чужому лицу.
***
-Крошка шериф, – шепчет тихо парень, наблюдая за тем, как свет, проникая под кожу, словно подсвечивает девушку изнутри, настолько настоящей и яркой она сейчас ему казалась. Как раскрытая книга, которую он будет без усталости или скуки листать узловатыми пальцами, не вникая в смысл, лишь поверхностно изучая, как сейчас это делают красные лучи с губами, напротив. Ему снова до ужаса хочется стать ими, чтобы так же бесстрашно касаться и брать их. Прокуренный малыш снова тонет в глазах напротив, пытаясь выискать то, чего так сильно хочет, но, увы, его опьяненное сознание может позволить себе только восхищение на уровне ребенка, которому подарили желанную игрушку.
Он делает это только потому, что хочет. Потому, что знает, что его Крошка шериф тоже знает, что хочет.