№3 «Молчание эфира»

Молчание эфира

Какие адские силы вырвутся на свободу, если военная техника будет совершенствоваться с такой быстротой!

Жюль Верн

 

В звенящем от тишины воздухе стоял приторный запах цветущих петуний, настолько сильный и насыщенный, что от него болела голова. Хотя густой цветочный дух мешал работать, возможности распахнуть окно оранжереи не было – там, снаружи, стояла невыносимо холодная ночь, пронизанная недружелюбным красноватым мерцанием медленно умирающей звезды. На сотни лиг вокруг разливалось это режущее глаза слабое сияние, тускло поблескивая на обточенных песками гранях не успевших остыть камней.

Стараясь не шуметь, Бэн опустил чашку с остывшим кофе на бетонный пол и встал, прислушиваясь. Оглушающее безмолвие было почти ощутимым, оно угнетало и царило, заставляя подавлять звук собственного дыхания. Поддаваясь странному влиянию тишины, ученый почти бесшумно пересек тускло освещенное помещение, огибая кадки с растениями и мешки с саженцами. Он остановился у переборки, щелкнул выключателем и замер, запрокинув голову к куполу, с некоторых пол превратившемуся в его личное небо.

Место, где обитают растения, никогда не бывает пустым и немым – эту истину Адерли усвоил уже давно. Привычные соседи деревьев на Земле – звонкоголосые птицы, осторожные чуткие звери, крадущиеся во мхах среди теней, звуки тяжелых капель и глухой стук срывающегося с ветви плода. Тем не менее, в оранжерее поселилось молчание. Юные деревца и кустарники смутно чернели на фоне огромного купола из оргстекла, недвижимые, словно тонкие росчерки, оставленные тушью на влажном алом пергаменте. Здесь, среди бетона и акриловых панелей, не было ветра, а значит и листва была безголосой.

«Какой бы стала Земля, если бы ее леса онемели?».

Устало потерев виски кончиками пальцев и подумав, что с петуниями надо что-то делать, Бэн опустился на пластиковый табурет и задумался.  Стопка отчетов, громоздившаяся на его рабочем столе в жилом отсеке, не внушала оптимизма своим содержанием: дома к проекту 581g относились скептически, час от часу урезая и без того скудное финансирование освоения экзопланет. Конечно, представители высших инстанций ссылались на отсутствие компаний, готовых взять на себя технические издержки исследования, и на невозможность набора сотрудников для бесполезной, но опасной авантюры сродни этой. Мистер Адерли, однако, был достаточно проницательным человеком, чтобы понимать, что дело отнюдь не в недостатке средств и даже не в отказах ученых распространять космические миссии дальше планет солнечной системы. Хотя сеансы связи с земными базами и МКС приобрели черты редкой роскоши, ученый догадывался, что сейчас на Земле происходит нечто более значительное, нечто, перекрывающее жалкие попытки превратить маленькую планету в созвездии Весов в первую колонию человечества.

Но до крошечного куска камня, медленно плывущего по орбите холодного красного карлика, редко долетали обрывки новостей. Слишком редко, чтобы следить за изменениями в ситуации.

Бросив еще один короткий взгляд на алое мерцание в гранях купола оранжереи, Бэн хмуро побрел в жилой отсек, стараясь не оглядываться на силуэты деревьев, неподвижно застывшие за его спиной. Створки дверей закрылись за ним с механическим жужжанием, и в помещении снова стало тихо.

Спустя пару минут из кабинета ботаника донесся хрипловатый звук старой виниловой пластинки, и над безмолвной станцией зазвучал Рахманинов – робкий и осторожный голос далекой Земли в бесконечной пустоте Вселенной.

 

Каменистая почва Глизе 581g не желала поддаваться возделыванию. На много миль вокруг пейзаж планеты составляли угрюмые скалы и осколки валунов, перемежавшиеся пеплом и мелким песком, который днем раскалялся, а ночью остывал и покрывался тонкой корочкой льда. Когда Бэн подписывал контракт с отделом волонтеров NASA, он отдавал себе отчет в том, что его миссия не будет легкой, но ему, всю жизнь проработавшему в хорошо оборудованных лабораториях и экспериментальных садах Земли, с большим трудом удавалось сохранять остатки оптимизма. Казалось, что сама почва здесь сопротивлялась возделыванию. Планета была чужой и враждебной, яростно отторгая все то, что человечество в лице Адерли пыталось привнести.

Лопата жалобно звякнула, ударившись о камень, и ботаник швырнул инструмент на кое-как вскопанную землю, вытирая о застиранную рубашку покрытые мозолями руки. Ему, перспективному ученому, ничего не стоило отыскать себе теплое местечко где-то в штате младших руководителей NASA или, в крайнем случае, на лунных или марсианских базах, где было более или менее безопасно и финансирование пока не сошло на нет. Однако он находился здесь, методами первых поселенцев с «Мейфлауэра»* возделывая неприветливую чужую землю – вместо того, чтобы инвестировать в освоение Космоса, мировое сообщество предпочитало развивать военную промышленность.

Не все было безнадежно. Посаженные на экспериментальном участке с неделю назад кусты барбариса и рододендронов неожиданно принялись, да и можжевельник, казалось, чувствовал себя отнюдь не плохо на каменистой сухой почве. Решив, что на сегодня он сделал более чем достаточно, Адерли собрал инструменты и вернулся под спасительный кров станции: солнце медленно опускалось, тени становились все длиннее, и на утомленную жарой землю мягко стелился холод.

Приведя в порядок журнал и убедившись, что окна закрыты, а двери герметично запечатаны, Адерли заперся в своем кабинете, твердо решив во что бы то ни стало разобраться со скопившейся за некоторое время бумажной работой, от которой, увы, не удавалось скрыться даже здесь, на задворках Вселенной. На всякий случай проверив, не вспомнил ли о нем кто-то из оставшихся на Земле коллег, Бэн с удивлением обнаружил короткое сообщение на старом записывающем устройстве. Пожав плечами, ботаник все же решил прослушать его. Он знал, что те, с кем он когда-то учился и работал, считали его чудаком и смотрели на него несколько свысока, но не держал на них зла за это. В конце концов, они для него тоже являлись чудаками в какой-то степени.

«Хэй, Бэн! Я редко выхожу на связь, прости мне это. К тому же, ты писал, что твоя система связи держится на честном слове, поэтому новости придется сообщать вот таким допотопным способом».

Ученый слегка насторожился: жизнерадостные интонации биофизика Мишеля, которого он помнил еще по Гарварду, редко сулили что-то хорошее. Его коллега был слишком большим энтузиастом и слишком плохим психологом для того, чтобы хоть иногда отличать зерна от плевел. Такие люди предпочитают плыть по течению, не мучая себя дилеммами и  самоанализом.

«…Ребята из отдела передают привет блудному сыну Земли. Хантер интересуется по поводу твоих колючих сорняков, которым ты практически бесплатно отдаешь свое время. Не сердись на его выпады. Мы с нетерпением ждем, когда тебе надоест заниматься ерундой и ты вернешься, чтобы вместе с лучшими специалистами Штатов посвятить себя более важному для Родины делу. Больше я ничего записать не успеваю – аппаратура казенная, старая и быстро перегревается, а я не хочу ремонтировать устройство за свой счет. Привет от мистера Кроули!».

Механизм глухо щелкнул, и запись вернулась к исходной точке. Раздраженно нахмурившись, Бэн снял наушники. Вести, как и всегда, не были утешительными. Честолюбивые молодые ученые новой формации уже не интересовались наукой ради самой науки, да и в их исследованиях львиная доля места принадлежала не столько открытиям, сколько политике.

«Мы стали забывать, что Родина у нас только одна на всех – Земля», — печально подумал Адерли, покидая свой кабинет и выходя в коридор. За акриловыми панелями красное чужое солнце Глизе 581 медленно клонилось к изрезанному обрывистыми скалами горизонту. «Одна на всех, и кто знает, что будет с нами, ее нерадивыми детьми, если мы не отвлечемся от своих жестоких игр в государства и войны и не вспомним о ней. Хотя, возможно, Мишель прав, и я действительно старомоден».

Однако идеалистические, во многом почти утопические идеи доктора Адерли не разделял практически никто из ученых мужей страны. Его непосредственный начальник был твердо уверен в том, что в лице недальновидного и упрямого ботаника отечественная наука потеряла великолепного представителя. «А ведь какие у него были шансы!» — часто звучало на собраниях ровно до тех пор, пока шум с его добровольным переводом на Глизе не поутих. Сотрудники успокоили себя выводом, что Бэн просто так и не отыскал выхода из юношеского максимализма, предпочтя уютное кресло в одной из земных лабораторий сомнительному пути героев Уэлса и Бредбэри. Возможно, именно из-за здравого прагматизма рассудительных светил науки этот авантюрист и остался на Глизе 581g один.

Однако Адерли день за днем продолжал упорно возделывать сухую почву, скрупулезно заполняя ячейки журнала и замеряя малейшие изменения в температуре, влажности воздуха и силе ветра. Первые из привезенных с Земли растений не принялись, зачахнув практически за пару недель, однако ученый не видел смысла опускать руки. В оранжерее имелись саженцы, привезенные им из родного Финикса и самолично отобранные из дюжин таких же. Эти, по мнению Бэна, должны были выдержать и необычный минеральный состав местной почвы, и изнуряющий ветер, и перепады температур, благо воды на поверхности планеты было достаточно.

Но если Адерли был уверен, что освоение похожих на Землю планет будет во многом полезно для человечества, то вышестоящие чины явно придерживались совсем иного мнения, о чем и сообщал Мишель.

«Я не представляю, что должно случиться, чтобы проект Глизе продолжили финансировать, но на данный момент его подумывают заморозить из-за недостаточных вложений и нулевого приоритета. Ты не должен чувствовать себя ущемленным – проекты исследования Марса и группы планет в созвездии Льва тоже приостановили, так как средства сейчас направлены на военные технологии. Сейчас это нужнее, так отбрось свой идеализм и пойми это. Снова советую тебе оставить твое бессмысленное копание в песке и вернуться. Я даже уговорю Кроули  придержать для тебя место в отделе биологического оружия. Уверен, что это окупится. Только подумай о перспективах!».

И он подумал. День, неделю, полмесяца думал о том, что, конечно, наука дала человечеству все, что у него сейчас имелось, она сформировала общество таким, каким оно являлось на данный момент, однако не стоило забывать о том, что порой именно самая сильная сторона в одночасье оказывается самой слабой.

Адерли был уверен, что развитие техники сейчас ушло слишком далеко вперед, намного обогнав общественную мораль. Этого не должно было произойти, и все же это было так. Невозможно себе представить, насколько опасен недальновидный человек, волею судьбы наделенный мощнейшим оружием – техническим прогрессом. В памяти всплывали самые мрачные прогнозы фантастов…

Раз за разом ожесточенно вонзая лопату в неподатливую сухую почву, Бэн сжимал зубы от боли в истертых в кровь ладонях, но терпел, лишь приглушенно ругаясь и изредка останавливаясь, чтобы сдвинуть на затылок шляпу. Экспериментальный участок постепенно утрачивал вид каменистой пустыни где-то на юго-западе Аризоны. Камни и пыль постепенно исчезали под скромными кустиками шалфея, стройными прямыми мачтами вздымались прямо из горячего песка сосны, и казалось, что сама сущность неприветливой неприрученной планеты с ее песчаными бурями, палящим зноем и невыносимым холодом отступает, покоряясь человеку.

По мере того, как растрескавшуюся почву застилал покров полыни и крестовника, а алое солнце все сильнее пряталось в ветвях агав и рододендронов, Адерли все чаще задумывался о том, что он обязательно привезет сюда птиц, когда сможет навестить Землю. Вопрос о том, появится ли такая возможность, не стоял – это было лишь издержкой времени.

«Прогресс идет семимильными шагами. Если бы ты только знал, как далеко мы ушли в развитии! Когда-то нам приходилось подписывать контракты об импорте новейшего оружия. Теперь – нет. Один из подчиненных Хантера выдвинул занятную теорию, которая, возможно, позволит разработать доселе неизвестную разновидность бактериологического оружия. Я знаю, как ты относишься к подобным вещам, поэтому спешу заверить: это – проформа. Ведь наша Родина должна выглядеть солидно, верно?».

Каждое новое сообщение с Земли вызывало у Адерли ощущение все большей и большей тревоги. Если ранее он был рад каждой весточке от оставшихся дома друзей и коллег, то теперь любое письмо он встречал с содроганием. Ему писали, что статьи Женевской конвенции стали подвергать сомнению, что старые законы изжили себя, что действующее законодательство перестало соответствовать нуждам времени и многое изменится. Бэн считал, что нечто пошло не так, если уж ныне человек обязан был успевать за прогрессом, а не был его хозяином, но это его мнение, конечно, назвали бы отголосками антиутопий.

Действительно, что же должно случиться на Земле, чтобы люди задумались? Какой кошмар должен потрясти человеческую цивилизацию, чтобы взгляд ее обратился к далекой планете в созвездии Весов?

Закончив полив участка и накрыв ростки полиэтиленом от холода, ботаник в очередной раз вернулся в кабинет, раздумывая над тем, что стертыми в кровь руками будет не очень-то и удобно составлять отчет. Поняв, что окружающая его тишина медленно становится оглушающей, Адерли по привычке поставил запись концерта фортепианной музыки и сел к письменному столу.

Однако тревожные мысли все же мешали работать. Что там говорил Мишель о разработках нового сверхоружия? Неужели это правда?

Что-то отвлекло его внимание.

Бэн оторвался от пахнущих чернилами теплых листов только что напечатанного недельного графика перепадов влажности воздуха, и бросил взгляд на аппаратуру, громоздившуюся на столе в углу его кабинета. Крошечный красный диод навязчиво мигал на панели записывающего устройства. Медленно, почти настороженно отложив в сторону стопку бумаг, ботаник протянул руку и решительно нажал кнопку проигрывания.

Какое-то время звук не воспроизводился вовсе, и Адерли уже успел было списать уведомление на очередной сбой, однако помехи в записи разубедили его. Вскоре ученый смог различить резкий бостонский акцент коллеги, который не смогло уничтожить даже ужасное качество связи.

«Прости, что давно не выходил на связь – у нас многое произошло. Меня… просили проинформировать тебя кое о чем. Мне действительно стоит поспешить, поэтому вкратце».

Голос Мишеля на записи звучал резко и взволновано, с каким-то неясным надрывом, несмотря на то, что содержание сообщения было вполне нейтральным.

«Глава отдела изменил решение. Мои поздравления. Проект Глизе получит грант на последующее развитие. Приоритет исследования вырос до максимума. Теперь ему присваивается статус проекта международного значе…».

Запись оборвалась. Жалобно щелкнула кнопка устройства. Бэн стиснул зубы и откинулся на спинку стула, явственно ощущая дрожь в пальцах, внезапно сделавшихся какими-то холодными и влажными. Заставив себя набрать пару коротких сигналов, Адерли замер, на грани паники ожидая ответа.

Земля молчала. На Глизе 581g, в глубоком Космосе, робко звучал Рахманинов.

 

*название корабля, на котором в 1620 прибыли в Северную Америку так называемые «отцы-пилигримы»
 
Перейти в кімнату для голосування

Повернутися до списку творів