№21 «Забуті боги», «Змія»

«Забуті боги»

 

— Так и будешь молчать, богиня Морана? Хоть слово молви, хоть взгляни на меня! — гневный мужской голос разносился эхом по тёмным коридорам чертога Навь, олицетворявшего загробный мир. В нём свои века доживала хмурая, словно постаревшая от тяжкого бремени представительница зимы. Она восседала на жёстком троне мужа-Кощея и бездумно глядела вперёд, словно сквозь снующие души мёртвых, грубые, серые стены и раздражённого безразличием Перуна. — Морана! Ты же понимаешь, насколько страшна ситуация, коли приходится к тебе обращаться! Али совсем из ума выжила? — хмурил густые брови бог, словно пытаясь испепелить бездумно сидящую женщину взглядом, и легко касался пальцами седеющей чёрной бороды.

Морана молчит, даже взгляда своего холодного не переводит, будто и не слышит вовсе злых криков Перуна. Он же, серее самой страшной тучи, проклятья шлёт на навий — мёртвых, которые в ноги божьи падают, ладонями белыми возводят к лику его, шипят что-то, желают чего-то.

 

— Да пропади ты пропадом, Морана! — в сердцах кричит мужчина, шумно топнув ногой, разгоняя надоедливые души, оставив чёрный след на каменном полу от молнии. Ветер запутывал длинные смоляные волосы богини, терялся в подолах её лазурного платья, но даже это не возымело никакого эффекта. Женщина не издала ни звука, словно скованная обетом молчания. Она комкала тонкими бледными пальцами струящуюся алую накидку, некогда гордо украшавшую худые плечи Кощея Бессмертного, сына Чернобога великого. Однако никогда сия одежда не вернётся к своему хозяину, не будет сброшена могучей его рукой. — Если канет в воды реки Смородины Сварог, помяни моё слово, богиня Морана, — этим мечом изрублю тело твоё на части, да скормлю их навьям кровожадным! Пускай хоть мёртвые порадуются смерти богов! — Перун вытащил из ножен тяжёлый меч, являя во всей красе его сверкающее лезвие с мерцающей буквой «π» — символом громовержца. Молнии в его тёмно-серых, будто тучи грозовые, глазах, готовы были вырваться на свободу, охватить несчастную богиню, уничтожить её в тот же миг. Но не имел мужчина этой силы в чужом ему чертоге, оттого держал оную в узде, лишь навий ею приструняя.

— Если Сварог падёт, видно, такова его судьба, — раздался хриплый от долгого молчания женский голос, тихий совсем, едва слышный. Льдом были её очи, такие же сверкающие, укрытые паволокой солёных слёз, но холодные, не поддающиеся пламенному темпераменту собеседника, что, было, успел даже оружие своё вновь упрятать. Видно, зря.

— Да как ты смеешь! Ягу, Кощея схоронила, так думаешь, будто и создателя своего можешь так оставить? Вспомни же, что рождена от искр, высеченных Сварогом на камне Алатыре!

— Надломился твой Алатырь, Перун! — раздался громовой голос богини, льющийся из серых стен, заставивший затихнуть воющие души. Они скопились в тёмных углах, испуганно глядя белыми глазами на гневный её лик и алую ткань, струящуюся меж пальцев, словно кровь, которую не смыть даже водами реки Смородины. — И Сварог твой падёт, и Лада вскоре увянет! Не существует боле богов у гордых славян, ведь нет в мире славян! Не народ они теперь единый, а враги кровные! И ты канешь в Смородину, бог-громовержец Перун! Останется лишь тьма, беспроглядная, мёртвая тьма. И, поверь, у неё будут эти глаза! — Морана провела тонкими пальцами по густым чёрным ресницам, сурово глядя на своего гостя. Голос её, преисполненный злобы, ледяного нетерпения, заставил отпрянуть кричащего ранее Перуна. Резко сжал бог ладонью грубую рукоять оружия своего, словно ища помощи в нём, спасения от вездесущих очей-льдинок. Но спасения от них не было.

 

— Ты пожалеешь об этих словах, богиня зимы и смерти. Вспомни брата моего, Велеса, и царицу Додолу, что предались тяжкому греху и поплатились на него. Знай: я безразличия так же не прощаю, как предательства. — Сказал, словно отрезал, Перун, вернув своё величие, гордо расправив широкие плечи и вздёрнув волевой подбородок. Вновь он был горяч, нетерпим, уверен в себе и мстителен, вновь горело яркое пламя в серых глазах.

 

— Я с нетерпением буду ждать твоей мести, Перун. Главное: доживи до неё. — Струился змеиным шипением голос Мораны, повторяемый сотнями бледных ртов. Она встала, высокая, статная, мертвецки-бледная, с засевшей меж бровей хмурой складкой. — Подать гостю коня! Не возвращайся сюда отныне, бог-громовержец, никогда, коли не хочешь быть оглоданным навьями. Им-то бояться нечего — хуже уже не будет.

 

 

Сварога лихорадило.

Сильное тело тряслось, будто лист осиновый, готовый вот-вот сорваться наземь, усохнуть, истлеть, исчезнуть. Побледнело лицо волевое, запали щёки, тёмные тени залегли под некогда ясными янтарными глазами. Казалось, всё сияющее, разящее силой белоснежное естество бога поблекло, посерело, истощило себя за долгие столетия жизни. Немногие решались зайти в просторную, светлую комнату, дабы увидеть предводителя своего в столь плачевном состоянии, вдохнуть запах лечебных отваров и мазей, которые не помогали вовсе.

Каждый, находящийся в Ирии, обители божеской, понимал: сын Рода — Сварог — умирал.

 

— Она безумна! — гневно кричал высокий рыжеволосый мужчина, сложив руки на сильной груди, хмуря густые брови, желая вцепиться цепкими пальцами в бледную шею богини смерти, разорвать её, истерзать. — Безрассудно было отсылать Перуна в Навь! Неужто и ты теряешь рассудок, Лада? — не унимался бог, меряя шагами просторную светлую опочивальню, сжимая бледные губы в тонкую линию, раздражённый, преисполненный непонимания и отчаяния, будто маленький ребёнок, не знающий, куда ему идти дальше.

— Она — наш единственный выход, Хорс, пойми это и перестань злиться. Я готова упасть на колени перед Мораной, если она спасёт богов славянских и Сварога, — прекрасная светловолосая женщина, разве что, чуть исхудавшая, с россыпью морщин на круглом лице, коснулась бледной ладонью рыжих кудрей, провела по венчавшему голову диску солнца, покрытому, словно язвами, чёрными пятнами. — Люди не помнят боле своих богов, милый мой Хорс. Мы стали старой забытой сказкой, чей сюжет размыт и неясен. — Богиня села на край кровати, прикрывая печальные очи, приглашая и собеседника занять место рядом, продолжая  говорить, убаюкивать своим спокойным материнским голосом. — Никто не помнит, как мчался Руевит во главе многотысячного войска славян, идущих в бой во имя благой цели; сказкой стал сын Чернобога Кощей, превратившись из сильного мужчины, властителя Нави, в дряхлого старца; Семаргл и вовсе из гордого волка, символизировавшего первородный огонь и плодородие, стал обычной крылатой собакой. Нашу страницу перелистнули в день крещения Руси, а теперь и вовсе вырвали, забыв о ней, будто и не было нас никогда. — Хорс нахмурился снова, прикрыл ясные голубые глаза, опустив потяжелевшую голову на колени богини Лады, слушая её спокойные речи, преисполненные так же вселенской скорбью, которая заставляла дрожать губы и влажнеть глаза цвета свежей травы. Слёзы и боль вызывал этот тихий рассказ, сказанный, казалось бы, совершенно спокойным голосом, но оттого не менее трагичный. — Люди не знают законов мироздания. Боги существуют, пока в них верят. Они представили себе нового идола — и он ожил, они оставили в прошлом нас — и мы умираем, — длинные пальцы путались в мягких рыжих кудрях, очерчивали пятна на диске солнца, а розовые уста продолжали говорить и говорить, не замолкая: — Никто не имеет более той силы, что была у нас когда-то. Никто, кроме Мораны. Её питают души мёртвых, ведь они — чистейшая сила, им не нужна вера. Она может обратить время вспять, она может показать людям, что существует не только их бог, но и мы. Ты должен понять, Хорс: Морана — всё, что у нас есть, — голос Лады предательски дрогнул, выдавая щемящее душу волнение, которое вот уже несколько дней загнанным зверем металось в светлой душе богини, пытаясь успокоиться или забыться.

 

— Я попрошу отправиться к ней Даждьбога, ведь когда-то они были связаны узами брака. Быть может, она ещё помнит это, — шумно выдохнул мужчина,  словно постарев на несколько сотен лет: стали видны все морщины на его лице, нашлось несколько седых прядок в рыжих кудрях, побледнел молодецкий румянец на щеках. — Мы выживем, Лада. Даю слово Хорса, солнца зимнего, клянусь Родом и сыном его Сварогом — мы выживем.

 

Лада, жена светодайного Сварога, богиня красоты любви и счастья, едва-едва улыбнулась полными губами своими, не веря боле и чьим клятвам и обещаниям. Муж её, сын Рода, давно уже их покинувшего, так же говорил, что не падёт на них проклятие забытья. Но что значат его слова сейчас?..

 

 

Когда потемнело в Ирии солнце, словно последний из Ясуней, богов светлых, пылью развеялся звёздной, Даждьбог, призванный отправиться в Навь, едва успел выйти из своего золотого, покосившегося терема. Небо заволокли чёрные, тяжёлые тучи, будто Перун разгневался не на шутку, будто собирался в бой вступать смертельный. Закричали в ужасе птицы и звери, сбегая ближе к Свароговому чертору, прячась по ногам и дуплам.

 

В ужасе вскрикнула Леля, богиня-весна, символ пробуждения жизни, прячась за широкими плечами покровителя воинов Руевита; натянула тетиву своего лука воинственная охотница Девана, оторвался от кошмарного сна солнце-Ярило. Всех перебудила нежданная гостья, принесшая с собой чувство пустоты и безнадёги, словно не спасением была она, а гибелью страшною.

 

— Отчего же страх в глазах ваших, Ясуни? Али боитесь меня, думы гадаете, спасением ли, смертью ли вашей стану? — громом разносился уверенный голос пришедшей богини, гордой, словно стальной. Она сидела на одном из лучших скакунов Кощея Бессмертного, мужа своего погибшего, хрупкие женские плечи укрывал длинный, больно широкий алый плащ, будто флаг, развиваясь на ветру. — Бойтесь, светлые боги, бойтесь. Ничего вам боле не остается, только бояться! Сотни раз возвращали вы время вспять, проживали заново годы свои, покуда славяне верили ещё. Ничтожные, слабые Ясуни! — хохотала Морана, словно пробудилась она после долгого сна: не было безразличия в дивных её очах, лишь гнев да противная жалость, насмешка и желание напомнить свою важность.
— Как смеешь ты, проклятая, столь смелые речи говорить? — отозвалась богиня охоты Девана, крепко сжимая сильными руками свой лук. — Что-что, а гордость свою славные Ясуни лишь после забвенья потеряют! — гневно восклицала юная дева, хмуря брови, сжимая уста свои в тонкую бледную линию. Злость давила широкие плечи её, возмущение не давало полностью раскрыться лёгким, слова чёткого вымолвить.

 

— Достаточно, Девана, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос Лады, гордо шедшей меж деревьев желтеющих босыми ногами по колючей, жухлой траве. — Мы рады приветствовать тебя, правительница Нави, богиня Морана. Сожалею твоей утрате, — женщина коротко поклонилась,  держа, однако, спину прямо, прямо в глаза черноволосой девы глядя, будто, покоряясь, сдаваться все же не хотела.

 

— Лада!  Неужто ты речей её не услыхала?

— Я всё прекрасно слышала, Леля, — мягко улыбнулась богиня, — вернись за спину Руевита, мне так спокойнее будет, — по-матерински произнесла женщина, коснувшись ладонью мягких светлых волос юной девушки, что мигом очутилась за спиной воителя. — С миром али с войною пришла ты к нам, Морана?  Жизнь ли, противницу свою, несёшь в подолах алого плаща или смерть притаилась в нитях его кровавых?

— Даже Макошь не ответит тебе на этот вопрос, Лада, — бледные губы пришедшей растянулись в широкой ухмылке, сощурились глаза-льдинки, словно издевалась богиня, зная, что может и гибель, и спасение нести. — Веди меня к Сварогу, не трать драгоценного времени, — похолодел внезапно издевательский голос, словно камень, непроницаемым стало бледное лицо.

 

Возразила Девана, срывая с головы своей шкуру медведя, бросая вслед за ней и лук свой славный, ладони мозолистые в кулаки сжимая, но не имея права с Ладою спорить. Выдохнул печально Даждьбог, кладя руку огромную да тяжёлую на тёмные волосы лесной девы, будто дитя неразумное успокаивал.

Он словно говорил: «Всё будет хорошо».

«Не переживай».

«Лада знает, что делает».

 

Только вот хорошо уже не будет.

Никогда.

 

«Змія»

 

***

 

Оглянись. Весь мир вокруг постоянно движется, а ты неустанно стоишь на месте. Ты наблюдаешь за его ростом, за его первыми шагами, первыми неудачами — и вот он перед тобой — огромный, рослый, сильный, каждому необходимый. А ты продолжаешь стоять, продолжаешь ждать, когда закончится этот бесконечный круг, когда змея наконец разожмёт пасть и отпустит свой хвост.

Оглянись.

Ты и есть та змея.

 

***

 

Пыль, казалось, была повсюду: в волосах, на одежде, в носу, во рту и даже, кажется, в лёгких. Она заполонила собой всё вокруг, она пробралась под землю, пробралась в атомы воздуха, пробралась в каждое людское сознание, заставляя забывать то, что было когда-то всем. Мальчику, по самую макушку укрытому этой вездесущей пылью было, пожалуй, пятнадцать лет. Да, именно пятнадцать. Не в этом ли возрасте людям свойственно бояться всего и одновременно против этого всего почти воинственно выступать?

— Лу, вставай. Очнись, Лу, — навязчивый, противно-скрипучий голос раздавался над самым ухом, обдавая неприятным дыханием. Льюис хотел спать. Ему сейчас не нужно было ничего более: ни славы, ни сражений — ничего. — Лу, бежать нужно! — продолжал ныть надоедливый тонкий голосок, вырывая из спасительных оков сна, заставляя подняться, закашляться этой противной пылью и раздражёнными до невозможности глазами уставиться на нескладного телосложения мальчонку лет десяти.

Но, как оказалось, правда: бежать нужно. Над головой пролетела шипящая злобная птица, пытающаяся угнаться за ускользающей нитью своей короткой жизни. Как жаль, что ей не хватило для этого скорости.

— Лууу! — прохныкал ребенок, потирая глаза, на которые наворачивались противные и пекущие слёзы.

— Замолчи, — совсем уж раздражённо буркнул Льюис, сжав тонкими бледными пальцами чужое запястье и воровато оглядываясь. Великаны сверкали своими огромными глазищами, рыща по всему лесу, ища оставшихся, тех, кто всё ещё мог вдыхать эту противную пыль. — Нужно добежать до дома тёти Софии, там бомбоубежище есть.

Бежать начали резко. Скрываясь под ветвями многолетних деревьев, чувствовали, как дрожит под босыми богами земля. Всего метров двести оставалось до полуразрушенного каменного домика, до спасительного укрытия.

Бам! — рядом совсем упал огромный кулак, размером с тот самый домик, оставляя в земле огромную вмятину.

— Лу! — крик на задворках сознания. — Лу, я встать не могу! — противный и тоненький голосок, так раздражающий, так неприятно режущий слух. — Помоги мне, Лу!

Всегда ему нужна была помощь. То упадёт, то разобьёт что-то, то отравится какими-то ягодами и лежит, мучится. А он, Льюис, только и успевает помогать да отхватывать от матери за постоянные проделки младшего братца. Почему он должен опять помогать ему? Почему обязан схватить и тащить до самого убежища?

— Лууу, — рыдает мальчонка, опять начинает реветь и даже не смотрит на свою неестественно искривлённую ногу. — Я не… — что-то бормочет парнишка, суетливо поднимаясь с укрытой проклятой пылью земли, делает пару шагов и снова падает. Пара огромных ярко-зеленых глаз смотрит на него сверху, полный огромных жёлтых зубов рот принимает форму буквы «о» и огромная бурая ладонь медленно-медленно, словно в замедленной съёмке, начинает опускаться.  — Луу!

Хотя бы один раз в жизни пусть этот раздражающий мальчишка со своим противным голосочком сам себе поможет. Это ведь не его, Льюиса, проблемы. Нечего было бежать к лежащему брату, дёргать его. Спрятался бы сразу куда-то. Но нет же. Сам виноват.

Парень резко поднимается, стартует, оставляя за спиной облачко серой пыли и тонкий хныкающий голосок. Совсем немного осталось, скоро он добежит до спасительного убежища и сможет передохнуть. Там ведь и еда есть наверняка. Всё наладится. Всё непременно будет хорошо.

— Л… — тоненький визг обрывается, прерывается страшным и неприятным хрустящим звуком. Льюис не хочет поворачиваться, и продолжает бежать. Вот и люк. Каждый сам должен себе помогать.

Только почему-то дышать от этого легче не становится. Льюис бьёт кулаком себе в грудь, скатывается по стене и пытается успокоиться. Он ведь всегда умел оценивать ситуацию здраво, не давать эмоциям взять верх. Но в этот раз слёзы почему-то всё равно катятся по щекам, а подавить хрипы в горле никак не удаётся. И Лу ревёт — вокруг всё равно никого нет, только тусклый свет лампы, скудная мебель, кое-какие продукты. Плачет долго и совершенно не понимает, почему не может остановиться. Каждый же должен сам себе помогать.

      Разве не так?..

 

***

 

 

Льюис просыпается резко, спохватывается с кровати, чувствуя, как скатывается по лбу маленькими каплями холодный пот. Это всего лишь сон. Нет никаких великанов. Точнее, есть, но они ничем подобным не занимаются уже лет десять как. Лу смотрит на часы — 04:21 — и медленно поднимается с тёмной кровати.

— Вот противный, — раздражённо шипит он, включая на кухне свет.

Десять лет прошло с тех пор, как было заключено мирное соглашение, и все эти десять лет он никак не может забыть тот режущий тонким голоском день. Человечество давно спасено, оно давно сосуществует с недавними своими врагами, оно знает, каким заклинанием убить великана, а Лу продолжат видеть проклятый сон.

Медленно пьёт кофе, готовит сытный завтрак: яичница с беконом, салат из выращенных в собственном маленькой оранжерее овощей, тосты и крепкий несладкий кофе. Он смотрит в зеркало, и видит тёмные мешки под серыми глазами, бледное, худое лицо и фыркает на раздражённый взгляд собственного отражения.

Сегодня будет явно не самый удачный день.

— Э-эй, Льюис! Слышал новость, а? Великаны хотят пересмотреть мирный договор, не нравится им там что-то. Уух, проти-ивные! Я бы этим великанам! — бодро покрикивает Виктор, коллега по работе, заполняя какой-то очередной документ.

— Они бы сожрали тебя примерно за секунды три, и то из-за своей медлительности. Не выдумывай и продолжай работать. Нам не за сказки платят.

— Зану-уда ты. — Тянет мужчина недовольно и покорно склоняет искривлённое в ребяческой гримасе лицо над бумажками. Льюис поправляет сползшие на нос очки и фыркает. Брат частенько так говорил.

После работы Льюис раздражённо обходит очередной митинг и бубнит что-то о правительстве, которое не может успокоить ни людей, ни великанов, и зря просиживает штаны в своих кабинетах. Он покупает упаковку молока, десяток яиц и плетётся в свою маленькую снаружи и магически расширенную внутри квартирку, чтобы провести очередной день, работая сверх нормы.

— Эй, ты чего встал. Уйди, кому говорю. Я проехать не могу! Трасса для таких, как ты левее находится, — зло кричит какой-то мужчина за рулём автомобиля, не переставая раздражающе сигналить. Но великан перед ним и не думает двигаться с места, оглядывается растерянно, будто не знает, где и как оказался. — У тебя со слухом проблемы?! — не унимается водитель.

Бам! — машина летит, когда великан, разворачиваясь, задевает её ступнёй. Не такой уж и редкий случай, как кажется Льюису. У этих существ всегда с памятью худо было. Постоянно стоят потерянные, смотрят куда-то и понять не могут, чего все орут. Давно пора бы им запретить передвигаться по основным дорогам и улицам людских городов. О чём только правительство думает…

— Ты-ы, ихиххих, ты-ы, — булькающими звуками произносит великан, уставившись тупыми ярко-зелеными глазами на спокойно идущего домой Льюиса, будто ему есть какое-то дело до происходящего. Водителя машины отскребут, слепят снова, как новенький будет. Чего переживать? — Ты-ы-ы, иххих, — хихикает великан, тыкая толстым бурым пальцем на удивлённо вздёрнувшего брови Льиса. — Лууу, — протягивает он своим противным басом и снова хихикает, тонко так, как человеческая девочка.

Мужчина фыркает. Полиция уже подъехала, скоро великана свяжут и доставят, куда там надо.

— Ты-ы-ы! — тонко вопит великан и щёлкает своими огромными зубами прямо над ухом застывшего Льюиса, смотрит сверху вниз своими огромными ярко-зелеными глазами и обдаёт земляным дыханием. Но ничего, кроме местоимения и хихиканья не вырывается из горла существа, которого тут же сковывают парализующим заклинанием. Льюис продолжает стоять, возле его ног валяется упаковка молока и пакет с разбитыми яйцами, а нос всё ещё улавливает противный дух дыхания великана.

— Сэр, с вами всё нормально? — спрашивает полицейский, и голос его слышится как сквозь вату.

— Да, — вопреки собственным ощущениям отвечает Льюис, — спасибо, всё в порядке.

Снова поход в магазин, привычная дорога домой и хмурая складка непонимания, напряжённого мысленного процесса меж бровей. Он автоматически открыл дверь, автоматически переоделся в домашнюю одежду и так же автоматически начал готовить свой несложный обед, а когда в дверь позвонили, автоматически пошёл открывать, вытирая руки полотенцем.

— Добрый день. Могу вам чем-то помочь? — глядя на высокого статного юношу напротив, поинтересовался Лу. Лицо незнакомца казалось смутно знакомым, как и его пронзительные серые глаза.

— Льюис Диссон?

— Да. Что вы… — чуть нахмурился хозяин квартиры, но закончить не успел, сражённый резким ударом чужого кулака в нос. Лу пошатнулся, выронил полотенце и упёрся ладонью в стену коридора. Из состояния шока его вывел звук щелчка замка входной двери. По подбородку стекало нечто горячее, а пришедший пялился на него разгневанными серыми глазами.

Не то чтобы Льюис очень любил драки, но каким-то образом так получалось, что иногда он в них всё же встревал, хотя предпочитал всегда сразу использовать магию. Потому, когда незнакомец намеревался ударить кулаком в солнечное сплетение, ему помешали стебли небольших комнатных растений, позволяющие Лу быстро метнуться на кухню и поднять трубку телефона.

Незнакомец вошёл на кухню вместе с запахом гари, резко дёрнув хозяина квартиры за ворот, отчего тот издал в трубку только непонятный хрип. Драка продолжалась.

— Да чего ты от меня хочешь?! — прошипел, тяжело дыша, Льюис, держась рукой за столешницу и в очередной раз пытаясь связать пришедшего лианами, которые, впрочем, быстро сжигались, отдаваясь неприятной болью в висках.

— Я не мог идти… у меня нога была сломана!.. А ты! — зло кричал незнакомец, хотя, незнакомец ли, вырываясь и в очередной раз бросаясь с кулаками на хозяина квартиры. — Ты бросил меня! Ты! — скривил лицо, превращая его из симпатичного в нечто совершенно ужасное.

 

***

Змея, привычно сжимающая зубами свой хвост, остервенело сжала челюсти, откусывая его часть, плюясь кровью, шипя и скаля огромные клыки. Круг разомкнулся.