Татьяна Шевченко “Стеклянный человек”

Татьяна Шевченко

Стеклянный человек

Свет. Свет был везде. Он отражался в стеклах: окнах домов и машин, двери магазина напротив, в витринах, в солнечных очках говорливой компании девчонок и мальчишек, возвращавшихся из школы. Он играл на металлических, отполированных до блеска столбах, рамах, капотах машин, на нержавеющей коронованной статуе на углу улицы. Недавно прошел дождь, небо пролилось на город, и солнечные лучи умудрились застрять даже в складках потемневшего асфальта.

От такого обилия света болели глаза. Мария Ивановна, полная женщина лет шестидесяти, чьи волосы были собраны на затылке в пучок, отвернулась от окна и отчего-то вздохнула. В духовке пекся пирог с курицей, на столе в глубокой тарелке вымачивались огурцы.

Марья Ивановна включила погромче радио, занялась готовкой и вскоре забыла о дне снаружи. Она забыла бы о нем совсем, если бы на кухню не пришел внук.

Он стоял босой на холодном полу. Белая футболка на несколько размеров больше, чем надо, мешковатые серые брюки. Светлые курчавые волосы рассыпаны по плечам.

Он молчал.

– Ганечка, – спросила Марья Ивановна, – Пирог, твой любимый! Будешь кушать?

Ганя молчал, глядя через смутное пространство кухни в окно.

– Смотри, – наконец, сказал он. – Смотри, бабушка.

– Я вижу, Ганечка, – отвечала Марья Ивановна, не оборачиваясь. Она резала огурцы для салата. – Иди-ка к себе в комнатку, мало ли что.

Ганя вскинул на Марию Ивановну темные глаза.

Все так же молча вышел из кухни.

Марья Ивановна резала огурцы, и из ее глаз капнула слеза.

 

На лестничной площадке была темнота. Пахло сбежавшим молоком, ступеньки под босыми ногами казались влажными. Ганя шел пешком с седьмого этажа,  то и дело останавливался, чтобы разглядеть какой-нибудь рыжеватый подтек на стене или затейливое углубление в бетонном полу. Он замирал на минуту, затем, вспомнив о чем-то, быстро продолжал путь.

Когда Ганя оказался во дворе, то еще раз замер, будто впуская в себя свет, и солнце, и огромность мира, и людей в этой мире, и листья на деревьях…

 

Миновав  две улицы, больные безлюдьем, он попал на третью, где  увидел  старое здание, на крыше которого сидели фигурки трубящих ангелков, а перед зданием – газон. На газоне, расстелив плед, сидели трое молодых людей: двое парней в майках, один  высокий, светловолосый, с горбинкой на носу, второй  загорелый и темный и девушка, маленькая и кудрявая. В руках у них были карты.

Ганя остановился. Заметив его, компания замолкла.

– Да что стоишь? Иди к нам! – кудрявая помахала Гане рукой. Он послушно пошел по газону. Девушка подвинулась, освободив место, и Ганя сел на плед.

– Умеешь играть? – светловолосый с горбинкой протянул Гане карты. Ганя покачал головой. – Научим. Как зовут?

– Ганя. Гаврила.

Кудрявая хихикнула.

– Я Леха, это Георгий, мы зовем его Барс. Это Аленка.

– Что босиком? Хиппи? – спросила девушка, улыбаясь.

– Нет. – Ганя неловко опустил глаза. – У меня обуви… нет.

Темный парень, которого назвали Барсом, ухмыльнулся. На глаза ему лезла челка, на красной футболке белела надпись: «Не трожь зеленого».

Леха объяснил Гане правила, которые оказались довольно запутанными, но ребята пообещали подсказывать, и игра началась. С середины ее Георгий после каждого Ганиного хода багровел и отрывистым шепотом сообщал что-то спокойному Лехе.

Аленка вполголоса рассказала Гане о себе: учеба в одиннадцатом классе, скорые экзамены, необходимость браться за ум. Ганя обрисовал свою жизнь: пространство ее ограничивалось квартирой.

– Какая несвобода! Я бы умерла! – пылко воскликнула Аленка.

– Да, – сказал Ганя. – Я там почти умер, если честно. Не телесно, духовно. Я понял, что давно не живу, когда увидел из окна детей. Ты видела детей?

Потом был его ход, и обнаружилось, что Ганя победил.

– Новичкам везет, – равнодушно сказал Леха и отхлебнул из бутылки, скрытой бумажным пакетом.

– Ага, конечно, «везет», – Георгий швырнул в Гаврилу взгляд исподлобья и в полный голос заявил: – Шулер! Вот увидишь, он с картами, мать его, химичит! Правил он, видите ли, не знает!

– Не придирайся. – Леха еще раз приложился к горлышку.

– Гошка любит своим новым знакомым морды бить, – шепотом доложила Алинка  Гане. Так и сказала «морды» – Ганя даже засмеялся, до чего нелепо это звучало. Барс скривил губы. – Раз десять уже его от полиции спасали, а он все равно за свое. Фильмов дурацких насмотрелся. Знаешь, как с Лехой дрался сначала? Ой-ой! Это пока Леха его об асфальт не приложил! А потом ничего, подружились…

– Ой. Знаешь, тебе лучше сейчас уйти, – вдруг сказала Алинка, когда очередной ход оказался за Ганей.

– Почему?

Ответа он получить не успел. Георгий вдруг взревел и вскочил на ноги. Леха – тоже,  едва удерживая на лице выражение неестественного спокойствия. Он схватил Барса, но тот вырвался и кинулся на Ганю, разметав по траве карты. Аленка кинулась собирать разлетевшиеся картонки.

Удар  пришелся мимо, затем другой, третий – Ганя ускользал от кулаков разъяренного Барса легко. Потом вдруг –  странно! – на пути Георгия оказалась сломанная скамейка с остатками спинки, Барс споткнулся и упал головой вниз.

В конце улицы показался некто в полицейской форме. Леха, ругаясь сквозь зубы, кинул бутылку на траву, привычно взвалил товарища на плечи и побежал. Аленка, подхватив скомканный плед и карты, рванула за ним.

– Беги! – весело крикнула она Гане. – Еще увидимся!

Он постоял, глядя им вслед, – хрупкий и какой-то осунувшийся. Затем развернулся и направился к стражу порядка.

– Гаврила? – осведомился тот. Ганя кивнул, и полицейский нарочито строго спросил. – Сопротивляться будем?

Ганя улыбнулся и отвечал: «Нет».

– Вот и отлично.

Они шли к дому, а навстречу уже бежала бабушка. Ее сопровождали еще два стража порядка.

– Вот он! Вот он, родной! Роднехонький! – причитала она. – Что ж ты меня так не любишь! А мать? Она ради тебя столько работает, столько работает, хоть бы ее пожалел! Ах, спасибо, спасибо вам! – переключилась она на полицейских.

– Да что вы, не стоит…

– Стоит! Стоит! Вы знаете, какой он, мой Ганя? Он – стеклянный! Нельзя ему на улицу выходить, нельзя! Любая нагрузка, а если толкнет кто, или он споткнется и упадет – он может разбиться! Разбиться может ребенок! Смотрите, смотрите!

Бабушка подскочила к Гане и задрала его футболку. Трое полицейских увидели, что вместо коши и мышц, и даже костей у Гани – нечто прозрачное, сквозь которые виднелись нервно бившееся сердце, желудок, печень, кишки.

 

На следующий день Ганю ждал сюрприз: к нему в гости заявился лично Барс. Сумрачно подарил Марии Ивановне цветы, бухнул перед Ганей кулек с апельсинами.

– Ты это… за вчерашнее извини. Дурак дураком. Мне наши все…

– Я не обижаюсь, Гоша, – искренне сказал Ганя. – Я удивляюсь. Как ты меня нашел?

Георгий оглядел комнату Гани, – кажется, более, чем общая пустота, пушистый ковер на полу и низенькая кровать, его поразили мягкие стены. Барс подошел к одной из них и попробовал указательным пальцем. Потом – ладонью.

– Да как… у Аленки там брат, в полиции… достала его, не задерживали да не задерживали. Он нашел, говорит – задерживали, не за драку там… один маменький сыночек потерялся… чем тебе нормальные стены не угодили?

– Я в детстве очень бился, – помолчав, отвечал Ганя. – Лет с восьми, как отец ушел. Ну, руки ломал, ноги. Голову проломил себе как-то, случайно. На меня книжка упала,  еле спасли. И с тех пор это все… во избежание.

– Ясно…

Они немного поговорили. Ганя рассказал о том, что любил в живописи, в литературе, в музыке. Сыграл на рояле. Георгий старательно поддерживал беседу, всячески стараясь показать, что ему ни капельки не сложно.

– Ты клевый парень, – вдруг еще раз сказал он. – Не пустой. Все мои знакомые… почти все – пустые. А ты вот нет. Даже странно.

Затем Георгий потребовал бумажку и написал на ней адрес и телефон.

– Меня вряд ли выпустят, – серьезно сказал Ганя, поглядев на нее. – Но спасибо.

– Да чего не выпустят-то? А, маменькин сынок, – Геогрий подмигнул. – Конечно, когда мамочка в админке работает…

Ганя не стал его переубеждать.

 

После ухода Гоши в комнату заглянула бабушка.

– Как ты, Ганечка? Не сильно тебя он утомил?

Ганя сидел, глядя в синий вечер. Теперь свет там был приглушен, людей было больше, сумерки раскрашивали их лица в темные цвета. Над крышами, в прозрачном, как озеро, небе медленно включались звезды.

– Ганечка! Ганечка! Ты слышишь меня, Ганечка?

– Прости, бабушка, – вдруг сказал Ганя. – Мне необходимо наружу.

– Как наружу? На какую еще ружу? Ты же стеклянный, Ганя! Ты можешь умереть от любого!..

– Это неважно. Я знаю, что должен быть не здесь. Я… бабушка… чувствую, что не должен уже быть здесь. Я больше, я шире, я глубже. Здесь я не живу, здесь я только выживаю. Потому что мой смысл там. Понимаешь?

– Я тебя не отпускаю!

– Я сбегу, – просто и честно предупредил внук. Обернулся к Марии Ивановне. – Я правда не смогу здесь оставаться. Несмотря ни на что. Мне нужно найти что-то, что-то… что-то, что важнее, чем безопасность моего тела.

– Тогда я лягу на коврике и буду стеречь под дверью! – крикнула бабушка и, держась за сердце, выбежала из комнаты.

 

Через два дня ночью завизжал дверной звонок.

Визжал он крайне требовательно. Даже Георгий, который обычно спал очень крепко, встал с постели, пинком отшвырнул стоявшие в коридоре кроссовки и распахнул дверь с явным намерением убить гостя.

На пороге стоял Ганя.

– Ты в курсе, который час? – спросил мрачный всклокоченный Георгий.

– Я ушел и мне некуда больше идти. Прости.

– И возвращайся, откуда ушел, – в тон гостю отвечал Барс. – С такими связями, как у твоей мамочки, она тебя под землей найдет. Да еще и нас посадит.

– Георгий, кто там? – раздался из спальни голос отца. Барс поморщился.

– Не найдет, – Ганя смотрел вниз, на свои босые ноги с поджавшимися пальцами, опустив пустые руки. – Гоша, я очень и очень тебя прошу. На один только день.

Георгий вполголоса обозвал Ганьку, пропустил его в прихожую, закрыл за ним дверь и заорал на весь дом:

– Ма, па, это мой друг, Ганя! Ему ночевать негде, тут такое случилось!..

 

Рано утром мать Барса, бледная и недовольная, послала его за хлебом и молоком, Ганя вызвался сопровождать. Молчали – Георгий всю ночь просидел в Интернете, теперь под его глазами темнели круги. Ганя шагал по дороге в Барсовых кроссовках, его же джинсах и черной футболке с черепом на груди и радостно озирался.

Дорогу ребятам преградила процессия. Несли гроб – внутри была женщина. Глаза ее были закрыты; совсем рядом шла девушка, вцепившись в собственную куртку на груди.

Ганя остановился, и в лице его было что-то от индийского принца, однажды вышедшего из своего дворца и увидевшего четыре знамения.

– Что это?

– Это вот хоронят человека. Опускают в землю и оставляют там, – Барс зевнул.

– Зачем? Ей же будет неудобно в этом ящике, в земле.

– Она уже ничего не чувствует. Она не двигается. Не думает. Не живет. Это конец жизни – смерть. То есть его тело постепенно начнет исчезать и станет ядовитым. Лучше всего поместить его в землю. Это всех ожидает когда-нибудь.

– А ведь она совсем как моя бабушка, – вдруг сказал Ганя, провожая взглядом процессию. – Нет… не верится.

В конце концов они дошли до заветного магазинчика. Ганя во все глаза разглядывал обертки, шоколадки, замороженные пельмени, брокколи, вермишель, воду и колу. Георгий купил, что было необходимо, отдал продукты Гане, с готовностью взявшемуся их нести, и забубнил под нос, пересчитывая сдачу.

– Раньше ведь я ничего об этом не знал, – Ганя задумался, прижав  бутылку с молоком к щеке. – Знаешь, друг, если бы я вернулся сейчас, для меня все потекло бы по-прежнему. И целую вечность для меня не было бы болезней и старости, и смерти. И смысла. Не высокая ли плата за смысл – смерть? Не лучше ли спрятаться?

– Она все равно придет, дубина, – Георгий спрятал мелочь в карман. – Ты хоть где прячься, рано или поздно и тебя это коснется. Впрочем, как хочешь. Тебе решать.

 

Днем Ганя ушел гулять с Георгием и его компанией.

Один раз Ганю толкнули. Внутри стеклянного тела что-то чуть хрустнуло, но боль тут же прошла, а проверять свою целостность при всех Ганя не осмелился. Поэтому  на всякий случай он решил, что все в порядке.

Барс к его странностям быстро привык. Представил Ганю как своего лучшего друга, а тот не удивлялся и не спорил. Среди праздношатающихся были Леха и Аленка; Барс повествовал им о последних событиях, и те карнавально порадовались, что Ганя жив.

– Вам лишь бы смеяться, – сказал тогда им Георгий. – Знаю я вас. Один дым в голове. А Гаврила  не такой.

– Знаю, что дым, – сказал Леха, бросая сигарету в грязь у дороги. – Знаю, что это не лучший вариант наполнения мозгов. Ну и что?

Потом компания захотела залезть на крышу десятиэтажного дома.

– Это высоко, – вдруг тихо сказал Ганя. – Это выше всех потолков. А лестницы – узкие и крутые. Я не полезу.

Леха и Аленка опять засмеялись, но Гоша заткнул хохочущих, кинул другу: «Жди, скоро спустимся» – и исчез в подъезде.

«Наверное, с крыши хорошо доставать звезды» – думал Ганя, глядя в небо, – чуть печальное и дождливое, как он сам. «А я вот не могу достать звезды. Все из-за моего тела. Оно и вправду очень хрупкое. А вот эти люди – они могут. Могут подняться выше всяких потолков, до звезд. А я  могу только мечтать дотянуться хотя бы до потолка. Может, от того, что я так убог, мой смысл – желать быть похожим на них?»

Потом Ганин взгляд случайно упал на рекламу на стенах. И мальчик вдруг остро почувствовал укол в груди.

С рекламного плаката напротив – во всю домью стену, – на него смотрел мужчина. Мужчина рекламировал сигареты. И Гане сразу же вспомнился один старый фильм. Главный герой там надел очки и увидел, что на самом деле эти плакаты сообщают: «Подчиняйся», «Не думай», «Деградируй», «Смотри ТВ». А на ТВ – опять-таки ролики, делающие из людей потребляющие машины.

Ганя постарался выгнать из себя видение всеобщего рабства, когда открылась дверь подъезда, и из дома рвотой вывалилась компания – уже изрядно пьяненькая. Ганя немедленно нашел Георгия и оттянул его в сторону.

– Расскажи мне скорее, как там, на крыше? – спросил он. – Ближе ли звезды? Ярче ли? Можно ли достать до них рукой?

– А мы до крыши не дошли, – весело отвечал Гоша, обдав Ганю пивным запахом. – Мы на середине остановились. Орич упал, мы его давай лечить и… ну, это…

–  А как же звезды?

– Нафига нам твои звезды?

Ганя замолчал. Глаза его опять поймали плакатного курильщика. И взгляд у того был пренасмешливый. «Не думай, потребляй» – пронеслось у Гани в голове.

– Эй! – рука схватила Ганю за футболку и потрясла. – Эй, Ганька, идешь с нами?

 

В клубе Ганя испуганно жался к стене, боясь, что кто-нибудь из толпы нечаянно заденет его. Аленка, в лукавом дискотечном свете казалась то русалкой, то какой-то клоунессой, то вампиршей, и была очень красива.

– Идем танцевать! – тянула она за собой Ганю, хохоча.

– Прости, прости, – повторял он, упираясь. – Аленушка, у меня дело! Ты бы хотела, чтобы я принес вам настоящую свободу? Скажи!

– Что? – Аленка подняла сиявшие глаза. – не слышно!

Ганя прошел к выходу из зала; Аленка, поколебавшись,  последовала за ним.

– Ты необычный! – сказала она ему, едва шум остался позади. – У тебя такое странное лицо, и странные слова! Ты, наверное, даже не куришь травку.

– Не курю.

– А я курю! – сказала она и захохотала.

– Нет, – нерешительно сказал Ганя, – нет, ты определенно не такая. Не может этого быть.

– Откуда знаешь, такая или нет? Я сама себя не знаю.

– Алена… Алена, ты хочешь настоящей свободы?

На этот раз она услышала.

– Так и так я свободная! Свобода – это когда тебе не приказывают. Когда ты делаешь, что хочешь.

– А если тебе внушают – но тебе кажется, что это твои желания? Это не прямые приказы, ты не можешь понять, что это приказы, ты думаешь, что ведешь себя как хочешь, а на самом деле – как хочет кто-то, кто желает тебе зла! Думаешь, что у тебя есть свобода, а ее у тебя нет! У тебя нет звезд!

– Нет, ты все-таки уже чего-то накурился. А вот если нам это нравится? Мы не хотим звезд, хотим веселья и ТВ.

– Ты даже не задумываешься! Может быть, звезды тебе понравились бы больше!

– Слушай, дурачок. – она смеялась. – ну и буду я думать по-другому. А как же мое веселье, и мои друзья, и вообще мои желания, которые сейчас есть? Оно мне надо – думать по-другому?

 

Георгий вернулся под утро – с синяком под глазом, и совсем не веселый. Ганя, пришедший давно, сам, спросил, как Гоша отдохнул.

Георгий, не ответив, ушел в ванную. Потом вернулся в комнату – волосы были мокрые и всклокоченные.

– Да, – сказал он вдруг, – ни капли не пьяный.

– Почему же? Это ведь свобода, как говорит Аленка.

– Мне самому это противно. Как-то все бесцельно, пусто… И давай закроем тему. Все равно ничего не изменится, выше головы не прыгнешь. И все.

– Почему? – опять спросил Ганя. – Почему я, именно я, вижу вашу несвободу лучше и легче, чем вы сами? Может быть, это и есть мое назначение – дать вам свободу?

– Ты чего?

Лунные блики на стене. Сеть штор.

– Я знаю, я знаю, свобода там… может, можно достать до звезд даже мне, калеке?.. если вам это не нужно, а мне нужно – почему бы не попробовать?..

– Если очень захотеть, можно в космос полететь, – пробурчал Георгий. – Спи-ка.

 

Ганя спал. Рубашка задралась, и в свете, падавшем на него из окна, было видно, как на стеклянном теле изнутри отпечаталась запекшаяся кровь.

 

Рано, часов в пять, Георгий тихо встал, стараясь не будить Ганю, оделся и направился в его дом.

– Он у меня, – сказал он, едва мать Гани, осунувшаяся, с нездорово горящими щеками, открыла дверь.

 

Когда они вернулись, ни в комнате, ни в квартире никакого Гани не было.

– Он сказал, что пойдет прогуляться, – оправдывалась мать Барса. – Сказал, скоро вернется. Босиком, я еще удивилась, но не подумала…

Ганя не вернулся ни через час, ни через два, ни через полдня.

 

Мать Гани, полнеющая блондинка средних лет, рыдала на кухне, утешаемая мамой Георгия. Всхлипывая, она рассказывала, что такое ее сын и почему его так необходимо найти.

Георгий слушал. Бледнел, синел, краснел.

Потом выбежал во двор.

В этот день он обследовал несколько мест – у статуи нержавеющего молодого короля, у многоэтажки, в школе, которую Георгий показывал Гане за день до того. Безрезультатно. Невероятно, учитывая, что его ищут отряды добровольцев.

Темнело. Холодало. Люди  накидывали на себя куртки.

Георгий в майке и коротких шортах метался по городу, пока от усталости не отказали ноги – и он сел прямо на асфальт.

 

Вокруг были какие-то люди.

Ганя стоял у стены и смотрел.

Играла музыка. Люди сидели, иногда танцевали. Мужчина на сцене представлял музыкантов, потом те играли. Потом люди хлопали.

В разгар одной из песен, длинной и утомительной, кто-то схватил Ганю за руку.

– Вот ты и попался!

 

Георгий сидел на асфальте, как побитый пес.

Уже не было в голове никаких мыслей, когда на заборе он увидел плакат.

«Достань до звезды!».

 

Ганю держала за руку какая-то женщина.

– Отпустите, пожалуйста, – попросил Ганя.

– Нет уж, дорогуша, – сказала та, крепче сжав пальцы. Накладные ногти впились в кожу. – За находку тебя знаешь сколько мне дадут?

– Объясните ради Бога, кто вы? Что вам дадут?

– Неважно.

Женщина попыталась потащить Ганю сквозь зал, – но это оказалось невозможным. Он был тяжел, как статуя. Тогда женщина осталась рядом, не выпуская его руки.

– И что тебе дома не сидится, Гаврила? – спрашивала она едким голосом.

– Я не могу выживать. Я хочу жить. А моя жизнь – здесь. Я должен дать людям свободу.

– Все вы, молодые, такие. Абсолютно не думаете о родителях. Мой сын…

– Простите, но вы не правы. Я – думаю. Думаю. Все время думаю. Но ничего не могу сделать. Я не могу заточить себя, потому что я понял – я обязан найти свободу и успеть передать ее хоть кому-нибудь. Но я очень хрупкий, – для меня это как дотянуться до звезды. Будь я не стеклянным, я бы мог. Встал бы – и повел за собой. Но я боюсь, что мое тело разрушит мои надежды, и я не успею. Только я все равно должен успеть.

– И что ж, понравилось тебе на свободе? – она с отсутствующим видом глядела на сцену.

– Вы что же, не слышите меня, милая женщина? Здесь нет свободы. Я должен найти ее.

– А где она?

– Не знаю. Я начал жить только вчера.

Они помолчали, глядя на сцену. Какие-то двое плясали с аккордеоном. Потом женщина сказала рассеянно:

– Ты б возвращался, мальчик. До звезд нельзя дотянуться.

– Ложь, это такая ложь! – пылко воскликнул Ганя. – Вы просто оправдываетесь. Аленка честно сказала: не хочется. А если не хочется – я не могу навязать. Значит, свободы нет снаружи. Но если свободы нет снаружи, так…

Он поглядел на потолок, усыпанный нарисованными  остроконечными звездами, и спросил:

– Так наверное, свобода – внутри? В душе человека?  И звезды – это…

– Фи, – сказала женщина. – Я об этом уже давно читала. Избито. Давай-ка лучше пойдем домой…

Он ее уже не слушал.

– Мы будем жить по-настоящему, – сказал он и шагнул в другую сторону – к толпе. Она хотела было не отпускать его руки и потянуть в другую сторону, но что-то явственно хрустнуло – и женщина испуганно отпустила.

Он шел прямо к сцене, никого не замечая.

В это время в зал ворвался Георгий.

– Ганя! – заорал он. – Ганя, я понял!

Ганя остановился,  его лицо озарилось улыбкой.

Потом кто-то наступил ему на ногу. Потом…

 

– Как нелепо.

Барс стоял в отдалении, и склонив голову, глядел в полную теней ночь.

Зал был одновременно пуст и полон. Полон людей – которых на самом деле здесь не было, словно они не жили, слепо следуя инструкциям со стен и экранов. Женщины, собиравшейся получить за Ганю деньги, там не было.

Ганю погрузили на каталку. Мать стояла рядом, пусто глядя в его лицо, – спокойное и радостное одновременно. Он глядел в небо.

– Сердце не выдержало,  – объяснил немногословный врач, пока его помощники убирали аппаратуру. Мать кивнула, не отрывая взгляда от сына.

Пальцы Гани собрались в кулаки. Мать начала разжимать их – не получалось.

Когда она совсем сдалась, кулак разжался, и предмет выпал на землю, излучая в ночной тьме мягкий свет.

Это была звезда.

 



Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься. Обов’язкові поля позначені *